Имя автора будет опубликовано после подведения итогов конкурса.

Лицо учителя

Аннотация (возможен спойлер):

В небольшую уездную школу приезжает государственный экзаменатор, чтобы провести у старшеклассников положенный им выпускной экзамен. Чтобы выпустится из школы, детям нужно всего лишь проговорить с экзаменатором в течение пяти уроков — и не сойти с ума.

[свернуть]

 

Мой учитель попросил рассказать вам эту историю.

 

Вы слушаете? Когда еще с утра я прохожу рядом с ребятами по школьному двору, они даже не смотрят — просто встали в кружок и курят себе не в затяг. Лично я, например, в старших классах всегда тянул в затяг, — нас сами учителя тянуть и учили — и взрослых боялся, что расскажут про сигареты. А эти курят не по-людски как-то, не по-настоящему.

 

Безволосый задира в кожанке передает по кругу одну единственную сигарету. Первой дает затянуться какой-то пигалице. Видать, нравится ему. Пигалица же передает сигарету подружке-толстушке, толстушка — очкастенькой, а очкастенькая громко закашливается и отдает тягу жмущемуся к ней тощему тихне. Сам тихоня даже и не пытается затянуться и быстро возвращает сигарету назад задире. Вот так и курят.

 

Лысый в кожанке оставляет пигалице последнюю тягу. Ишь, заботливый. А та раздувает ноздрёнки и прикусывает сигаретку одними зубами. Видать, чтобы фильтр в помаде не испачкать. Хотя зачем? Тяга-то последняя. И когда выдыхает дым, то кончиком языка еще губу так забавно поддевает, от чего кажется, что дым с помадой слипается. Вот ведь прелесть.

 

— Но грудки-то все равно не вздымаются, — цыкаю снисходительно.

 

Задира в кожанке растирает бычок кроссовком, и все пятеро идут чуть позади меня к главному входу в школу. Доходим таким вынужденным отрядом до дверей. А на дверях присобаченна аляповатая металлическая арка-детектор — охранник сидит на шатающемся стуле и заставляет входящих отключать в школьной зоне любые устройства выхода в Сеть. Смотрит на меня придирчиво. Явно незнакомцев не любит.

 

— А можно мне не через арку, — говорю. — У меня устройства инвазивные.

 

— Так арка всё равно не работает, — хмыкает снисходительно.

 

— Тогда я пройду?

 

— Нет. Сперва отключите. Вручную.

 

Не даюсь. Повторяю, у всех чипы инвазивные давно, как я вам изнутри отключу-то? Давайте через арку. А арка не работает, повторяет. Начинает лапать меня ручным детектором. Возле головы детектор, естественно, пикает. Тогда охранник пытается проверить мои волосы. Снова не даюсь. Изо всех сил пытаюсь не злиться на этот маразм.

 

— Так вы нас пропустите или нет? — толкает плечом сзади задира.

 

Все пятеро старшеклассников нетерпеливо толкаются в очереди позади меня. Охранник машет детям рукой, мол, проходите. Я подвигаюсь. Вместе с охранником дружно проводим взглядами пигалицу. А этой штепсель полапать на предмет наличия интернет-устройств не собираешься что ли? Это ведь у них сейчас экзамен?

 

В мои школьные годы уволили бы за такое.

 

— Оружие, наркотики, нелицензионный софт? — Сдается, наконец, охранник.

 

Спрашивает меня уже чисто для проформы.

 

— Оружие, — достаю кобуру с табельным.

 

— Да ладно? — Удивляется.

 

— Прохладно. Директора позови. Скажи, прибыл экзаменатор из райцентра.

 

С охранника мигом слетает вся снисходительность — директриса тут как тут. Стелит мёдом о невиданных успехах их уездной школы. Как будто не ясно, что такие сломанные арки и бесполезные охранники только в самых бедных школах и встречаются.

 

— А что так рано, — лебезит, — А какая честь. А не подлизать ли вам зад.

 

— А не подлижите, — перебиваю. — Вот акт о прибытии на подпись. Единый Выпускной Экзамен назначен сегодня на 12 часов 30 минут.

 

Директриса послушно кивает, а сама опять лебезит:

 

— Да тут такое дело. Да наш учитель. Да не могли бы.

 

Устало цыкаю. Опять-двадцать-пять, каждый раз одно и то же.

 

— По закону лицо со статусом учителя, обязано провести предподготовку с выпускниками до начала экзамена. Где лицо?

 

— Ой, а бюджеты. Ой, а вы сами же учитель. Ой, а не посидите ли до пятого.

 

Снова злобно цыкаю от безысходности:

 

— Ладно, посижу.

 

Директрисе-то лишь бы деньги на учителях сэкономить, и плевать ей, сколько учеников сдаст. А я ведь обязан провести предподготовку по закону.

 

Идём к месту экзамена. Проход в класс перегораживают те самые толстушка с пигалицей, что курили во дворе: слиплись ладошками — не разнять — и щебечут:

 

— Сегодня последний день, я так счастлива. А я нет, — даже голосами слиплись. — Я так боюсь тебя потерять, Я очень боюсь тебя потерять. Да нет же, я. — Хихикают. — Мы ведь еще увидимся? Да точно увидимся! Даже если не сдадим? Даже если. Люблю тебя.

 

Пухлая смотрит на пигалицу. Пигалица в ответ «люблю тебя» не повторяет.

 

— Так, а ну марш в класс! — Кричит на подружек директриса. — Разсюсюкались тут. Вам ключ от класса оставлять, товарищ экзаменатор?

 

— Оставлять.

 

— Вы уж там понежнее с ними, — смотрит косо на кобуру.

 

Проворачиваю ключ и осматриваю запертых детей. На задней парте раскачивается безволосый задира, пачка демонстративно торчит из нагрудного кармана кожанки. Перед задирой, строго посреди класса, сидит очкастенькая. У этой мордочка хоть и зубрёшная, но в каёмочке из едко-синих волос, и губками такая всё кусь-кусь в сторону тихони. А тихоня подле неё как цыплёнок при квочке, одни уши из под волосяного котелка торчат. Спереди его от лишних взглядов еще и толстушка заслоняет: пристроилась аккурат позади пигалицы и усердно заплетает ей косу.

 

— Добрый день, дети, — улыбаюсь. — Я ваш экзаменатор.

 

При виде экзаменатора ребята дружно напрягаются. Медленно иду к центру класса. Миролюбиво цыкаю. Выпускников, выходит всего пятеро. Что ж. В таких бедных школах до экзамена и меньше бывает доходит.

 

— Согласно регламенту, к экзамену вас должен был подготовить ваш личный учитель, — сажусь на стул учителя и закидываю ноги. — Но он прийти не смог. Поэтому ближайшие пять уроков с вами тут посижу я. Сидеть нам долго — кладу мешающую кобру на учительский стол. — Может, пока познакомимся?

 

1-й урок:

 

Звонок давно прозвенел. Дети сидят.

 

Сперва выпускники смотрят, как я скучающе подхожу к окнам и дергаю металлические арки. Арки на окнах выглядят также аляповато, как и то уродство на входе в школу. И наверняка с такой же эффективностью блокируют выход в Сеть. И какой тогда смысл вообще проводить экзамен? Скачали бы все данные сразу, и дело с концом.

 

В мои годы как-то строже к такому относились.

 

Недовольно цыкаю на металлические арки и вышагиваю назад к учительскому столу. Дети по-прежнему дружно смотрят на меня. Снова сажусь. Опять закидываю ноги на стол. Делаю вид, что не замечаю их взглядов. А ребята аж рты пораскрывали. Смотрят.

 

Наконец, очкастенькая не выдерживает:

 

— Скажите, товарищ экзаменатор, — неловко теребит пальчиком синий локон. — А вы до нас много экзаменов, наверное, уже в жизни приняли, да?

 

— Да уж порядочно, — улыбаюсь. — А по мне не скажешь, что ли?

 

— Так ведь трудно сказать, — хлопает ресницами пигалица. — По мужчине.

 

Ишь, кокетка.

 

— А не-по-мужчинам вы, девочки, уже, значит, хорошо ориентируетесь? — Цыкаю пигалице с подмигом. — Хотя в таком классе, конечно, сразу видно, кто, кому да чего.

 

Пигалица вырывает свою косу из рук толстушки и смущенно тупится. Очкастенькая мельком косится на тихоню, натыкается на взгляд самого тихони, и оба тупятся. А задира на задней парте ни на кого не тупится — просто сидит красный как буряк.

 

— Скажите, а вы это, — басит буряк, чтобы тему сменить. — Волыной, это, пользовались когда-нибудь на экзамене раньше?

 

И тихоня и задира трутся глазами в моё табельное с самого начала урока. Типичные пацаны — всегда на кобуру первым делом смотрят. Молодцы, правильная реакция. Цыкаю для нагону суровости прежде чем ответить:

 

— Не насмерть. Но по-всякому бывает.

 

Парни аж присвистывают.

 

— А подержать дадите? — Ухмыляется задира.

 

— Смотря что, — отвечаю.

 

Пигалица прыскает в ладошку. Задира смотрит на неё недовольно.

 

— А экзамен, говорят, — блестит на меня глазами очкастенькая, — тоже по-всякому бывает… — Прямо сожрет сейчас от любопытства. — Вы расскажете, товарищ экзаменатор? Какой он бывает?

 

— Кто? Экзамен?

 

Все пятеро дружно кивают. Смешков как не бывало.

 

— Ну да, экзамен, он по-всякому бывает... — нарочито делаю паузу, чтобы подогреть их интерес. — Раньше ведь школа была, по сути, как общество в уменьшенном виде, понимаете? Людей приучали общаться, как в реальном социуме.

 

Снова делаю паузу. Цыкаю задумчиво. Продолжаю:

 

— А теперь всё в виртуальности, общение под линеечку. Не по-настоящему. В школе говорим — не по-настоящему. В Сети — тоже не по-настоящему. У всех консультанты в режиме реального времени, понимаешь ли. Расширения для общения там всякие. Вы сами-то друг с другом как общаетесь? В Сети все сейчас, небось, сидите, да?

 

Дети в ответ не дакают. Тупятся смущенно.

 

— В общем экзамен, он... про общение.

 

— Общение? — Пищит тихоня. И всё на квочку косится. Привык, видать, что очкастенькая ему всё объясняет. Да только в этот раз у очкастенькой и самой в каждом очке по вопросу.

 

— Общение! — Повторяю так громко, что толстушка вздрагивает и роняет вновь подобранную косу пигалицы. — На выпускном экзамене проверяют не знания, а то, насколько вы социализированы. Как вы общаетесь. Кто из вас уже готов жить в обществе. А кто нет.

 

— А вы как думаете, товарищ экзаменатор, — машет мне ресницами с первой парты пигалица. — Мы уже готовы?

 

— Кто-то готов, — задумчиво цыкаю я. — А кто-то, я вижу, экзамен сегодня абсолютно точно не сдаст.

 

Дети испуганно переглядываются между собой. Гадают, кого же я имею ввиду.

 

Не спешу. Нагоняю страху.

 

— Вот вы, девчонки.

 

Медленно встаю. Кобура на столе.

 

— Вы видели, как я перед уроком стоял рядом с вами у входа в класс?

 

Толстушка и пигалица разом затворы окуляров пораскрывали. Смотрят.

 

— Я просто наблюдал, как вы говорите друг с другом и заметил такое… — Цыкаю. — несоответствие. Знаете, у маленьких детей есть тоже такое несоответствие. Недостаток эмпатии, понимаете? Когда человек не может представить себе беседу от лица другого человека и словно с воображаемым другом говорит. Недоразвитость это у них временная в мозгу такая. Ну, у детей. А вы? Вы ещё дети? Или — делаю паузу. — Уже не дети?

 

Смотрю в упор на пигалицу.

 

— Н-не дети, — хлопает ресницами.

 

— Значит, тут всё в порядке?

 

Кладу ладонь пигалице на головушку. Головушка от касания вздрагивает. Волосики пахнут как надо. У этой явно все не как у детей уже.

 

— Эй, руку убрал! — Тут же подрывается с задней парты задира. — Слыш, это...

 

— Что? — С любопытством поворачиваюсь на задиру. — Что «это»?

 

— Просто не трогайте её, товарищ экзаменатор, — мигом тухнет задира. — Ладно?

 

Медленно иду через весь класс к задире. Задира стоит столбом — ни сесть, ни слова сказать уже не может. Странный какой-то задира. Не задиристый. Во время моего обучения учителя таким быстро болты вкручивали.

 

— Понимаешь, дружок, — цыкаю. — Я же просто общаюсь с вами. В этом и есть суть экзамена. Ты ведь знаешь, что делают люди друг с другом? — Кладу ладонь задире на его безволосый купол. — Они общаются. И каждый общается по-своему. Кто-то, как подхалим общается. Кто-то как лидер. И так далее. Вот ты явно задира. Что скажешь, задира? Ты ведь задира?

 

Задира пытается кивать, но моя ладонь мешает.

 

— Суть экзамена в том, чтобы проверить, как хорошо вы все играете свою социальную роль. И что-то меня смущает, — цыкаю недоверчиво. — В твоей игре. Закуривай.

 

— Что?

 

— Закуривай я сказал. Только так, чтоб я видел.

 

Задира неуверенно достает из нагрудного кармана пачку. Подносит зажигалку. Я ободряюще киваю. Кобура на столе.

 

— Вот так. А теперь вдыхай.

 

— Что?

 

— Вдыхай дым. В затяг.

 

Кладу ладонь задире на грудь, чтобы следить за лёгкими. Задира затягивается. Грудь не вздымается. Нажимисто вкручиваю сигаретный фильтр задире в зубы. Задира кашляет. Хватаю за подбородок, чтобы не кашлял мне в лицо. Вкручиваю фильтр сильнее. Изо рта задиры валит дым.

 

— Грудью! Грудью работай.

 

Задира старается. Но не получается. Сигарета застревает в горле.

 

— Да что ж ты...

 

Убираю руку. Задира кашляет и съезжает по стене. Грудь судорожно вздымается туда-сюда — не может остановится. Взгляд жалобно смотрит на пигалицу: заметила ли та, какой он сейчас жалкий? Разумеется, заметила. Все заметили. Задира смотрит со слезами и непрерывно дышит. Хороший у него получается взгляд. Настоящий. Только уже какой-то припадочный. Без страсти.

 

— Знаете, что? — Разочарованно цыкаю. — Забудьте пока про экзамен, ребята. Просто досидите со мной до пятого урока, и вы, считай, сдали. Идёт?

 

2-й урок:

 

Звонок звенит. Задира все так же непрерывно дышит. Парня явно заклинило. Вокруг бедолаги столпились все одноклассники. Они — по одну сторону класса, я — по другую. Кобура на столе.

 

Очкастенькая усердно бьет задиру по щекам. Смотрю, как под партой настырно колышется её похожая на грушу жопа. Сама-то доска доской, а жопа вон какая, цыкаю ехидно. И плечики мальчуковые совсем. Да только удары не мальчуковские, не помогают. Очкастенькая перестает бить задиру по щекам. Встает. Зачем-то улыбается мне. Растерянно сыпет вопросами:

 

— А зачем? А вы это так специально? А это какая-то часть экзамена, да?

 

И смотрит на меня, локоны синие теребит. Прямо ждёт инструкций.

 

— Да как вы можете, — щебечут параллельно остальные ребята, — Да так нельзя. Да ему же больно.

 

— И что, что больно? — Цыкаю устало.

 

Ребята как-то разом стихают. До всех вдруг доходит, что я довел задиру до приступа специально. Дети испуганно смотрят на меня. На кобуру. Одна лишь заучка по-прежнему ничего не понимает — улыбается мне и усердно тянет руку, чтобы ответить на мой риторический вопрос.

 

Киваю ей, чтобы ответила.

 

— Я полагаю, — поправляет очки. — Вы хотели показать, что боль это плохо. Иными словами, делать другим людям больно — неправильно. Правильно? — Заканчивает рапортовать, смотрит на меня выжидательно. — Вы сейчас нехорошо поступили, очень жестоко. Я правильно ответила?

 

Хлопаю в ладоши. Надо же вознаградить оратора за ответ.

 

— Умничка, всё правильно ответила, — небрежно верчу кобуру в руках. — Остальные поднимите руки, и повторяем хором за своей одноклассницей: «боль это плохо», «боль это плохо». Ну же, повторяйте. «Боль это плохо»!

 

Дети ошалело смотрят, как я вынимаю из кобуры табельное. Никто ничего не понимает. Никто не повторяет. Никто не знает, что делать. Тихоня хочет было поднять руки, но очкастая его одергивает:

 

— Товарищ экзаменатор, — улыбается понимающе. — А это всё на экзамене ведь будет, правильно?

 

Недовольно цыкаю. Странная какая-то заучка. Слишком уж заучистая. В мои годы девочки по-женственней всё-таки были.

 

— Ладно, — вздыхаю, — раз ты так зациклилась на экзамене, вот тебе первый экзаменационный вопрос: может ли школьница, вроде тебя, работать донором стволовых клеток при наличии у неё девственной плевы?

 

— Что? — Улыбается непонимающе очкастенькая.

 

Потом понимающе. Но не улыбается.

 

— Записывайте, ребята, — цыкаю ехидно. — Согласно главе гражданского кодекса такой-то, отсутствие девственной плевы обязательно при…

 

— Я думала… — жалостливо улыбается мне. — Экзамен не такой.

 

— Да забудь! Ты уже! Про этот экзамен!

 

Ору. Тычу в эту дуру табельным.

 

Дети смотрят на меня в ужасе. Все как по команде поднимают руки. Даже заучку, наконец, переклинивает: плечи ходят ходуном, ручки задраны. Ещё и плечики ну совсем мальчуковые, с жирком таким воздушным, до самых подмышек. Трясутся бодренько. Всё как надо. Правильная реакция. Да только улыбка у неё зачем-то на лице до сих пор эта дурацкая.

 

Как будто школьному учителю на уроке улыбается.

 

— Ну и чего ты улыбаешься? — Тычу в эту дурацкую улыбку табельным. — Я спросил. Почему. Ты. Улыбаешься. Ты больная?

 

Не по-женски пухлые плечики непонимающе дрожат.

 

— Ты вообще мальчик или девочка? У тебя плева-то есть?

 

— Н-нет, — снова улыбается.

 

Ну и как это понимать? Цыкаю.

 

— Ладно. Потверкай немного.

 

— Что? — Улыбается ошарашенно.

 

— Жопой потряси, говорю. Как девочки делают. Женственности добавь мне немного, а то непонятно, пацанка ты или кто.

 

Дети расступаются. Заучка неуверенно кивает и пытается добавить женственности. Отдает окуляры тихоне, слегка наклоняет коленки и начинает тверкать. Задница неуклюже трется о штанину тихони.

 

— Не спеши, — беру её за талию и показываю, как надо трясти правильно. — Ну чего ты зажатая-то такая? Я же тебя не подгоняю. Просто представь, что ты немного выпила, а потом кто-то включил музыку, и ты решила немного потанцевать. Как вы, девчонки, умеете. Понимаешь? А то ведь если задиры не задирают, а девочки не тверкают, то куда тогда школьное образование вообще катится. Вам вообще нормы женственности пропимсывают, ведь как?

 

Заучка тверкает нелепо. Словно не слышит меня.

 

— Слушай, тебе либо внешность уже окончательно как у пацанки сменить, либо тверкать научиться. Слышишь меня?

 

Беру заучку за подбородок, смотрю в глаза. Девочка по-прежнему улыбается мне.

 

Ну что за дурацкая улыбка.

 

— В общем так, — задумчиво цыкаю на её заклинившую улыбку. — Если сможешь перестать улыбаться до начала 5-го урока, я, так и быть, разрешу перестать тебе тверкать. Идёт?

 

Очкастая благодарно кивает, но продолжает близоруко улыбается. Явно не может прекратить. Задница тверкает прямо в плечо тихони. А тот ещё, как нарочно, не убирает плечо.

 

Подзываю тихоню пальцем.

 

— Слушай, как думаешь, — вкладываю табельное в ладонь тихони. — А ты бы смог заставить её перестать улыбаться, а?

 

3-й урок:

 

Звонок звенит. Задира дышит. Очкастая тверкает. Движения её уже больше походят на приседания с оттопыриванием задницы, чем на тверкание. Но мышцы лица при этом по-прежнему сведены в улыбке. Да что ж вас всех клинит-то так в этой школе? Сижу рядом с тихоней и недовольно цыкаю на носогубные складки заучки. Тихоня зажал в ручонках моё табельное и тоже смотрит на заучку. Грустно пялимся на её улыбку.

 

— Ты же можешь просто прекратить, — тихо шепчет тихоня в лицо свое тверкающей соседке. — Просто прекрати улыбаться. А? Ну, прекрати.

 

Заучка не прекращает. Лишь сильнее корёжится в улыбке.

 

— Да заклинило её, — сажусь рядом на парту и по-дружески приобнимаю тихоню. — Ей перезагрузка коммуникативной системы нужна, понимаешь?

 

— Перезагрузка… что? — Пищит непонимающе тихоня.

 

— Вас учителя даже такому не учили? — Удивлённо цыкаю. — У вас разве не государственная образовательная программа? Как вы вообще общаетесь в этой школе?

 

— Ну, мы… книги читаем, — смущенно теребит пистолет тихоня. — По ролям.

 

— Общение требует воображения, понимаете, дети? — Назидательно тычу пальцем в синие волосики заучки. — Вот тут должна вестись работа, — стучу пальцем по виску девочки. — А не книжки читать. На западе сейчас в школах вообще технологию замедления воображаемого времени применяют, дети за секунду тысячу вариантов разговора в голове проживают. Вот и не клинит их никогда. Ей, богу, учителя же вас не от руки писать заставляют. Я понимаю, некоторые вещи уже атавизмом стали. Но это же ваш мозг! Вы им вообще пользуетесь без подключения к Сети? Или дедовским методом уже не канает, да?

 

Дети в ответ не дакают. Притихли.

 

— Я просто хочу, — шмыгает носом тихоня. — Чтобы она... не улыбалась.

 

Чувствую, что перегнул палку.

 

— Ладно, прости парень, я тоже виноват, — цыкаю сочувственно. — Ты пойми. Моя работа во время подготовки к экзамену заключается в том, чтобы проверить вашу социальную роль в необычной коммуникативной ситуации. Понимаешь? Кто ж знал, что твоя подруга слабенькая такая. Перезагрузим мы её, не волнуйся. Но мне нужна твоя помощь, парень. Держи крепче пистолет. Вот так. Ты же поможешь мне, а, пацан?

 

— Как? — Шмыгает носом тихоня.

 

— Видишь эти арки металлические? — показываю парню в сторону окон. — Иногда из-за сильного стресса мозговые устройства теряют доступ к Сети, и люди как бы... начинают общаются только своими силами. Твоей подруге надо просто переподключиться к серверу. Вообще, на экзамене это не положено. Но сейчас же не экзамен. Да? Помоги ей переподключиться к Сети, и приложения помогут её мозгу понять, как снова перестать улыбаться.

 

Заучка мычит ободряюще. Но тихоня всё ещё хлюпает носом.

 

— А разве можно перезагрузить... человека?

 

— Ох, чему вас только в школе учат! — Цыкаю сокрушённо. — Да не будет никакой перезагрузки. Она просто должна увидеть, что ты можешь сделать для неё что-то очень-очень доброе или очень-очень злое. Вот и всё. Ты готов побыть немного злым, а парень?

 

Тихоня смотрит на меня. Отвожу от себя дрожащее в его руке дуло и деликатно направляю табельное в сторону припадочно пялящегося на нас задиры.

 

— Ну вот например. Он ведь смеялся над тобой?

 

Тихоня послушно наводит ствол на задиру. Дрожит.

 

— Обижал?

 

Дрожит.

 

— Делал тебе больно?

 

— Это вы... — Дрожащий ствол нацеливается назад на меня. — Это вы делаете всем больно!

 

Толстушка ойкает. Пигалица заслоняет ей глаза.

 

Все смотрим на целящегося в меня тихоню.

 

— Хорошо, можем и такой сценарий разыграть, — тут же соглашаюсь я. — Перед тобой злой экзаменатор. Вот он я. И что ты сейчас сделаешь? — Беру тверкающую заучку за щеку и дергаю в разные стороны её заевшую в улыбке физиономию, чтобы лучше мотивировать пацана. — Помоги ей!

 

— Я…

 

— Перезагрузи её, иначе я сам это сделаю!

 

Тихоня кидается к заучке и неожиданно целует её в губы. Я удивлен. Девочки тоже. Очкастая отвечает на поцелуй и, наконец, перестает улыбаться. Тихоня обнимает заучку, тянется к её уху губами и шепчет «прекрати». Потом хватает заучку за ягодицы, чтобы остановить тверкание и шепчет: «теперь ты можешь прекратить». Снова и снова целует её и повторяет «ну прекрати».

 

Очкастая хоть и прекращает улыбаться, но тверкает теперь даже как-то напористей. Оконные арки дрожат. Глаза заучки закатываются в поисках варианта решения коммуникативной проблемы в Сети. А потом изо рта начинает идёт пена.

 

— Нет! — Вопит тихоня. — Почему!?

 

— Кажется, переподключение к серверу прошло не очень, — сочувственно цыкаю. — Прости, пацан. Софт в вашей школе говно. Совсем общаться не помогает.

 

Тихоня трясет тверкающую заучку. Но та всё ещё дрыгает ягодицами с закатанными глазами и пеной у рта. Мальчик прижимается к девочке, а потом зарывается щекой в её пену. По их лицам текут слёзы. Но все его.

 

— Я хочу ещё перезагрузку! Ещё одну перезагрузку!

 

Тихоня приставляет себе ствол к виску.

 

— Этой перезагрузки хватит?

 

Смотрит на меня свирепо.

 

— Ну-у, — сомнительно цыкаю. — Даже не знаю.

 

Тогда тихоня делает ещё круче — засовывает себе ствол в рот и долго корчится от удушья. Толстушка ойкает. Пигалица изо всех сил прикрывает подруге глаза. Задира пялится. Очкастая монотонно тверкает над трупом тихони.

 

Цыкаю устало.

 

— Эффектно, конечно. Но не эффективно.

 

Я достаю оружие у пацана из горла, протираю табельное от оральных жидкостей, аккуратно засовываю пистолет назад в кобуру и кладу на парту рядом с пигалицей и толстушкой. А потом засовываю руку в рот тихони, отсоединяю изнутри систему подачи воздуха, раздвигаю парню грудную клетку и вынимаю его лёгкие.

 

— Что ж... этот ведь уже точно не очнется. Да?

 

4-й урок:

 

Звонок звенит. Я по-прежнему вожусь с лёгкими тихони.

 

— Кстати он-то экзамен точно сдаст, — указываю дрожащей пигалице на лежащего тихоню. — Лёгкие только подправить, небольшой у вас у всех тут сбой, и непременно сдаст. — Ободряющие цыкаю тяжело дышащему задире, чтобы тот тоже не волновался на счёт своего дыхания. — Если родители, конечно, его переподключение оплатят, парень-то всё-таки того, — небрежно кидаю бракованные лёгкие на растопыренную грудную клетку тихони. — Слушай, вам эти лёгкие коллективно в одной клинике меняли что ли? Сейчас ведь всё подряд по дешёвке меняют, и всё делают как-то не по-настоящему. Не поймешь иногда, где ребёночек, а где куколка.

 

Пигалица смотрит на меня зашуганным волчонком — не знает, то ли кусать то ли гавкать. И глазками всё бегает туда-сюда, дышит тяжело. Грудки, конечно, не вздымаются и кожа какая-то наштукатуренная — но в целом миленько.

 

Не то, что подруга её.

 

— Ну, и чего ты волком смотришь на меня? — Доверительно сажусь рядом с пигалицей и поправляю её длинную тугую косищу. — У тебя же нормально всё. Не то, что у этой.

 

Хватаю толстушку за жировую складку под блузкой. Толстушка от моих прикосновений начинает непрерывно ойкать. Но даже не смотрит на меня. Смущенно взгляд тупит. Будто я ей комплимент сделал какой, а не за жир хватаю. Ещё и складка при этом отслаивается от живота — явно искусственная, силиконовая. Таким накладным жиром раньше дешевые протези маскировали.

 

Ну что за прошлый век. Даже в мои годы над такими «толстушками» смеялись.

 

Пигалица вырывает у меня жировую накладку и прикрывает ладошками глаза толстушке, чтобы та, наконец, перестала ойкать. Словно волчица детеныша своего защищает. Надо же.

 

Вздыхаю.

 

— Ты же сама всё понимаешь, — смотрю устало. — Учитель обязан подготовить продукт соответственно со стандартами рынка общения. Общение ведь требует определённой доли эмпатии, понимаешь? А она же как робот, ничего от чужого лица представлять не хочет. Эй, — снова трясу толстушку за силикон. — Ну чего ты ойкаешь, как робот? Ты же не машина, а? Почему ты разговариваешь и ведешь себя как пятилетний ребёнок?

 

Толстушка, как нарочно, снова ойкет и уже сама прячет лицо в ладошках.

 

Пигалица заслоняет подругу.

 

— Она сдаст! — Шипит на меня. — Она обязательно сдаст.

 

— В мои годы, может, и да, — с сомнением цыкаю. — Но современное образование держится на идее того, что если твоему ребёнку 16 лет, а твоему родителю перевалило за 80, то вам нужно профессионально компенсировать эту коммуникативную разницу поколений. Роботы, люди, родители, работодатели — всем ведь нужно как-то общаться сегодня, понимаешь? И я выступаю гарантом того, что выпускники этой школы смогут поддержать разговор без всяких там интернет-штучек. Послушай, милая, — улыбаюсь выглядывающей из-за спины подруги толстушке. — Подойди-ка сюда.

 

Толстушка нерешительно подходит. Движения по-детски нелепые, грудь не вздымается, глаза в расфокусе. Девочка явно слишком бедная, чтобы выглядеть правдоподобно. В моё время таких и в школу-то не пускали.

 

— Садись на коленки мне. Вот так. Скажи, вон та девочка любит тебя?

 

— Она любит меня, — застенчиво улыбается толстушка.

 

Вздыхаю.

 

— Не надо… — Рычит пигалица. — Товарищ экзаменатор, не надо...

 

— Она точно тебя любит?

 

— Точно-точно.

 

— А когда она сказала, что тебя любит?

 

— Сегодня.

 

Пигалица хватает лежащий на парте пистолет и нацеливает на меня.

 

— Ты уверена? Я вот что-то не слышал.

 

Пигалица дрожит, помада размазана. Пистолет смотрит на меня.

 

— Думаете, я не понимаю, что вы специально оставили возле меня пистолет, да?

 

С интересом поворачиваюсь к пигалице.

 

Неплохая реакция. Достаточно правдоподобная.

 

— Я ведь всё понимаю, — дрожит пигалица. — Понимаю, что вы делаете. Вы думаете мы все поломанные тут, раз что-то не так говорим. Что мы бедные слишком, чтобы людьми быть. Но она сдаст! — Лает. — Слышите? Она сдаст!

 

— Хорошо, успокойся, — делаю аккуратный шаг навстречу пигалице. — У неё ведь на самом деле только один шанс сдать. Если скажу, что произошел инцидент. Скажем, с пистолетом. Возник ряд фатальных неисправностей. И ей заменят пару протезов за счет школы. А там, глядишь, может, и сдаст. Со следующим экзаменатором. Но только не я должен повредить бракованные детали. Понимаешь?

 

Пигалица всё понимает. Она понимает, что я провоцирую её. И понимает, что я говорю правду. Но может только рычать.

 

Бедная девочка. Ну хоть ты-то не сломайся.

 

— Думаете я не вижу, что вы специально? Что это тест. Что это искусственно всё.

 

— Но разве чувства от этого менее настоящие?

 

— А если я не хочу. Быть настоящей.

 

И тогда я подхожу впритык и обнимаю её. А она не отстраняется. Просто перестает рычать. И начинает плакать. И всё ещё указывает табельным туда, где только что сидел я, и всё ещё сидит толстушка. Я провожу рукой по её руке до изгиба рукоятки, чтобы точно почувствовать — сделает она это или нет. Я держу её в объятиях, потому что тоже когда-то учился в школе и тоже понимаю, как это бывает. А ещё для того, чтобы не дать ей сломаться в последний момент. Как это сделали остальные.

 

— Все люди рано или поздно ломаются, — говорю, чтобы успокоить. — Не бойся.

 

5-й урок:

 

Звонок звенит. Задира тяжело дышит, заучка монотонно тверкает, толстушка лежит с прострелами в теле, — а я обнимаю пигалицу, потому что мне неловко ей отвечать. Ведь я хороший учитель.

 

— Как вы думаете, товарищ экзаменатор, — хлопает на меня ресницами пигалица. — Я сдала? Я хорошо общалась сегодня?

 

— Очень хорошо, — вру ей, чтобы не было больно. — В твои годы я так не умел.

 

— Так я сдала? — Повторяет.

 

Я прижимаю её волосы. Косичка пахнет правильно, у неё всё как надо. Только ресницы слишком хлопающие. И губы выпячены так миленько, не по-волчоночьи совсем, как будто чмокнет меня сейчас.

 

Беру её лицо в свои ладони и говорю ласково:

 

— Когда-нибудь ты станешь взрослой девочкой, на тебя натянут самую гладкую кожу и ты будешь заигрывать с настоящими кудрявыми мальчиками. Но пока…

 

— Вы же обещали, — Плаксиво округляет глазки пигалица. — Ну, ведите же себя как мужчина, товарищ экзаменатор, — поджимает губки. — Обещали ведь помочь сдать экзамен, а сами…

 

Когда школьница говорит такое в объятиях мужчины, это звучит вызывающе. Но я не мужчина. Я учитель. А учитель обязан научить своих детей кокетничать, задираться и курить в затяг.

 

Мы ведь для этого все учились в школе?

 

— Так экзамен же ещё не начался, — стараюсь улыбаться. — Но пока у тебя неплохие шансы. Правда-правда. Ты готова.

 

— Готова? Правда? — Хлопает ресницами.

 

— Да. Готова узнать, в чем же заключается экзамен.

 

— И в чём? — Смотрит на меня выжидательно.

 

— Он очень простой. На выпускном экзамене ученик должен рассказать историю.

 

— Историю?

 

— Да. Историю об этом дне. От лица провёдшего с ним подготовку учителя.

 

Экзамен:

 

— Так я сдала? — Захлопала ресницами девочка. — Учитель попросил рассказать вам эту историю. Я сдала? Я все правильно рассказала?