Имя автора будет опубликовано после подведения итогов конкурса.

Теотиукан

Говорят, что пустота отливает в синеву и что она белого цвета. Или чёрная. Как ночная темнота за зажмуренными глазами. И что она мылко переливается колышущимся радужным пузырём.

Ещё говорят, что её можно увидеть только если ты обладаешь ультрафиолетовым зрением. И что она ледяная и звучит как поющие чаши. Или как крохотные хрустальные колокольчики. Правда, ты должен различать ультразвук.

Всё это выдумки. Пустота – никакая. И в этой пустоте кипит и плывёт золотая живая капля.

Она как горошина дождя – отражающая буйство лесного лета. Или как клетка под всемогущим микроскопом, если ту увеличить в миллиард раз. А потом ещё в миллиард.

Сначала эта сияющая живым многоцветьем клетка превращается в раскрывшийся цветок. Тот становится сферой, похожей на разрастающийся над твоей головой дирижабль. Всё ближе, ближе!

Искрящимся крылом взлетает и падает горизонт. На пустом морском берегу сидит мужчина. У него необычное лицо. Посмотришь на него – сидящему чуть больше тридцати лет. А взглянешь ещё раз – не меньше миллиона. Но глядеть-то некому. Он один на заросшей голубой травой дюне.

Долгим непонятным взглядом он смотрит на жёлтое море. И вдруг начинается сильная буря. Мужчина досадливо машет воде и ветру: «умолкни, перестань». И в мир снова возвращаются тишина и гладкость.

Сидящий под золотисто-оранжевым небом достаёт из проплывающего пурпурного облачка тростниковую дудочку и начинает играть. Так хорошо, что сам закрывает глаза от удовольствия. Кружащая челноком мелодия медленно выплетает из танцующих золотых песчинок женскую головку на змеином хвосте.

Мужчина играет – женщина танцует. Минуту или вечность. Наконец, тряхнув капризными кудряшками, она высвобождает из воздуха сначала голые плечи и руки – отнимая и выбрасывая дудочку в горячий песок. Потом материализуется вся остальная обычная обнажённая женская фигурка.

У женщины смугло-гибкое тело, рыжие кудряшки, мечтательные золотые глаза. Сброшенная шкурка хвоста, через которую она аккуратно переступает, узорчато померцав, испаряется.

Вокруг мужчины и женщины резко и высоко поднимаются колонны, а вверху надувается ветром тонко-белый полог. Небо и море становятся ярко-синими. Но в минуту всё взмётывается и уносится атласисто летящими лентами и лепестками, – и оба оказываются в вечернем саду.

 

Посыпанные гравием дорожки делят поляны ирисов и тюльпанов на влажно-яркие прямоугольники – как краски в коробке. Перед женщиной, уже перепачканной, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, натянут на раму белый лист. Щурясь, она старательно обмакивает кисточку в буйное разноцветье глициний, настурций, маргариток. Её босые ноги утопают в росистом бархате анютиных глазок.

Вдалеке виднеются холмы, виноградники, туманные леса. В залитый закатным солнечным мёдом пейзаж небрежно вписана волнистая линия реки.

В саду стоит дом – он длинный, низкий, с зелёными ставнями и ступенями, покрашен розовой краской. Рядом, по светящимся кольцам арок, вьются густо-бордовые плети роз. Васильки, георгины, шёлковые маки, переплетаясь, образуют фантастическое сине-розово-жёлтое покрывало, кутающее младенца-мир.

Рассеянный мягкий свет – как брызги дождя – омывает и поит каждый цветок. Неисчислимые повороты превращают сад в лабиринт. Мужчина идёт, раздвигая влажные кудрявые кусты жёлтых, розовых и красных рододендронов, – и выходит на пруд. Тот затянут сине-зелёными кувшинками; окружён неумолчным голубым шепотом плакучих ив.

На увитом фиолетовыми глициниями мосту мелькают лиловое платье и изумрудный зонтик. Мужчина пускается в погоню.

Сев на лодку, он подплывает к острову, где разрослась бамбуковая роща. На скамейке, отставив зонтик, склонилась над книгой женщина. По странице и лицу бегут быстрые сиреневые тени. На шорох весла в кувшинках она поднимает голову и улыбается. Протягивает мужчине руку.

Её сияющие золотые глаза приближаются. Ладонь и пальцы тепло и крепко обнимают. Мужчина соскальзывает с них в кувшинку – как капля дождя. Захлопнувшиеся лепестки обрывают торопливые слова:

– Мецтли, не на…

Сон. Тишина. Синяя кувшинка скользит по зелёной воде. Тсс! Внутри плывущего в пустоте цветка спит мужчина.

 

Мецтли в простом белом платье в мелкий синий цветочек собирает в широкий подол созревшие золотые плоды – те растут из хрустальных стен их сегодняшнего с Нанауацином дома.

– Дорогой, ты какие будешь? Со вкусом яичницы или хлопьев с йогуртом?

Волосы она заплела в длинную чёрную косу; ноги босые; яблочно-розовый румянец заливает улыбающиеся щёки. Нанауацин с привычной нежностью любуется всегда новой женой (и осторожно оглядывается кругом).

На месте вчерашних глициний и рододендронов оказывается роща драконовых деревьев – они стоят громадными розово-морщинистыми грибами на гладком бирюзовом плато, стиснутом радужно-полосатым кольцом складчатых гор. От будто ворсистых разноцветных складок по вспыхивающему хрусталю стен и крыши бегут отражающиеся пурпурные, оранжевые, жёлтые и голубые блики; по зелёному дну высохшего моря тянутся призрачные корабли.

– Умираю, хочу есть! – Мецтли высыпает все плоды в кучу, выбирая оттуда свой любимый завтрак – где внутри шоколад.

Вечером к ним приезжают друзья (на огненных птицах). Они нахваливают радужные скалы и новые занавески Мецтли.

Вдруг женщина досадливо хлопает ладошкой по лбу:

– Ой, я совсем забыла вырастить винные деревья. Нанауацин, любимый, преврати по-быстрому воду в вино.

 

Мецтли открывает глаза. На подушку заботливо положен шоколадный батончик. Какой же Нанауацин милый!

Только почему-то его нигде нет. Мецтли слышит громоподобное фырканье и высовывается из окошка. Внизу топчется непредставимый гигант с шипами на хвосте и с пурпурными и лиловыми треугольными пластинами вдоль спины.

– Какой хорошенький! – восторженно взвизгивает Мецтли.

Она мгновенно телепортируется к Спайку – так Мецтли назвала гигантского ящера. Улыбающийся Нанауацин помогает ей усесться между разноцветных треугольников – и они весь день катаются по оранжевой саванне. А когда свет становится мягким, как арахисовое масло, – летят в город.

Мецтли вдруг грустна; не отходит от иллюминатора (чтобы Нанауацин не заметил её глупых слёз). Машина опускается среди луга, поросшего медово пахнущим ярко-жёлтым гусиным луком, фиолетовым клевером и нежно-синим дельфиниумом. Благоухают зреющие апельсиновые и персиковые рощи. Зеленеет и шепчет бегущий за золотыми нивами липовый лес. Ещё слышатся тихие песни заканчивающих работу косарей, а их уже перебивают свистящие флейты пятнистых дроздов, торопящийся ликующий гомон маленьких круглых зарянок (с рыжими мордочками и грудками), хриплые трели хихикающих горихвосток.

Нанауацин и Мецтли заходят в хрустальный дворец-пирамиду (сверкающую голубыми ступенями в пурпурных и золотых облаках). Все им рады, зовут за общий стол. Пенится вино. Шум; смех; звук тайного счастливого поцелуя. После ужина начинается театральное представление (Мецтли тоже принимает в нём участие); потом карнавал.

 

Нанауацина разбудила тишина моросящего дождя. Тот даже не падал, а висел в воздухе, искрясь невесомой алмазной пылью. Он начал моросить ещё ночью и до утра обернул мир нежно-туманной газовой зависью, ежеминутно окрашивающейся неповторимыми акварельными переливами. Будто ребёнок, захлёбываясь от счастья, крутил калейдоскоп.

Их дом с Мецтли снова неузнаваемо изменился. Кое-как обнаружив выход, Нанауацин мгновенно погрузился в туманно-кисельное облако и вымок. Откуда-то из призрачной мороси его позвал голос Мецтли.

На серой земле перекатывались мягкие волны травы и стояли большие розоватые секвойи, беспокойно звенящие от дождя, и блестело зеркало озера, отражающего облака, а высоко над ними – Нанауацин это знал – невидимо бежали рассыпавшиеся блестящие солнца-бусины (которых на самом деле там не было… да и быть не могло).

Он нашёл жену посередине мелководного озера, где она с удовольствием возилась в плавучем саду-чинампе. Окружающие чинампу ивы походили на шумные каскадные фонтаны, изумрудно вспыхивающие брызгами-листьями.

– Смотри, что у меня выросло, – обрадовалась мужу Мецтли, – Здесь кукуруза, томаты и бобы, а тут перец, кабачки и тыквы!

Единственное каноэ покачивалось около чинампы, и Нанауацин, вздохнув, пошёл к жене по воде. Когда он приблизился, в его руках были рыболовные снасти.

Вываживаемые серебряные рыбины взмывали свечками, хлюпали и извивались, пытаясь уйти в глубину; блесна с жалобным звоном вылетала из изумрудной воды; вокруг мерцала алмазная взвесь; Мецтли выбирала овощи к ужину; неторопливо двигалось время. Мир наполняли только колеблющаяся сырая мгла и тёплая робкая тишина падающей и отражающей воды.

Нанауацин открыл рот пойманной рыбе и, вытащив оттуда выпуклую золотую монету, подарил её жене.

– Представляешь, мне сегодня приснился дождь, – сказала Мецтли, – Он тихо шёл по земле, по траве, по воде, а под розовой секвойей у озера, прижав к себе смешную куклу из цветных лоскутков, сидела маленькая девочка.

…Такая красивая!

Блеснув глазами, женщина торопливо отвернулась (на Теотиукане не было детей).

 

Накануне Мецтли почувствовала неуверенную сосущую тревогу, так что не сразу и заснула под привычно-уютное бормотание спрятанных в стенах машин.

Какой же чудной ей привиделся сон! Она что-то терпеливо искала. Начиная с верхних комнат. По очереди – в корешках книг; в сухих невесомых цветах, оберегаемых крыльями страниц; в воздушных складках занавесок, запеленавших окна.

Может, свой страх?

Это был прекрасный дом – специально сконструированный для удобной и приятной жизни. В нём была кухня, которая сама готовила любимую еду, – и умеющая рассказывать сказки спальня. А главное – он был надёжным.

Таким же надёжным, как целый мир – защищающий её и Нанауацина от чего-то очень страшного (а от чего – Мецтли во сне не помнила).

Мецтли заглянула под кровать и увидела там тряпичную куклу. Две ноги, две руки, глупое платье и волосы из красных ниток – такими играют маленькие девочки. Вот только… Последние девочки и мальчики на Теотиукане выросли несколько миллионов лет назад.

 

Проходит ещё миллион лет (или два). Долгим непонятным взглядом мужчина смотрит на женщину, сад, воду, небо. Они взлетают и падают разноцветным крылом; оказываются далеко внизу. Видны радужные горы, зелёное дно высохшего моря, бродящие по оранжевой саванне стегозавры, золотой город с хрустальными громадинами пирамид. Всё дальше, дальше!

Живой мир становится похожим на летящий и переливающийся дирижабль, потом превращается в сферу, в цветок – и в перламутрово сияющую клетку. Как под стеклом супермикроскопа.

Мир всё меньше, меньше… Это уже просто кипящая золотая капля, которая одиноко плывёт в пустоте. Не синей, не белой и не чёрной. Не радужной и не ультрафиолетовой. Беззвучной. Никакой.

Вселенная так долго расширялась, что все звёзды во всех галактиках исчерпали топливо и даже чёрные дыры испарились в ничто. Осталась только пустота – мёртвый космос, пропитанный инертной энергией.

И Теотиукан, который создали люди, ставшие с течением времени всемогущими.

Это прекрасный справедливый мир, где нет войн и все братья друг другу. Здесь каждый получает всё, что только может пожелать: любимую работу, дом, семью, творчество, уединение. И шумные развлечения с друзьями. Ещё миллионы лет назад труд превратился в огромную радость. Мужчины и женщины вместе убирают созревшее зерно, они поют, выращивают овощи, играют в театре, пишут книги. Никто не болеет, не стареет и не умирает.

 

И вот наступает последний день существования. Нанауацин решил сделать его особенным. Порадовать любимую.

Держась за руки, они идут по тропинке. И попадают в живое шелестящее облако бабочек. Их видимо-невидимо: белые и жёлтые, кофейные, оранжевые, маленькие, большекрылые, глазастые, пятнистые. Парусники, аполлоны, махаоны, лимонницы перелетают с розовой медуницы на синюю пролеску, а оттуда на нежные фиолетовые язычки цветущих репейников; носятся над бурлящей кудрявыми барашками волной; опять ползают по яркому разнотравью и орехово-медовой сосновой коре.

Такие дурашки! Вдруг садятся на Мецтли, лепятся крошечными лапками на её голые руки, тычась щекотными локаторами-усиками, – и снова взлетают. Вокруг – сколько может удержать взгляд – головокружительно-корабельные мачты сосен, легко и важно идущих в солнечном море.

Над головой сияет голубая бездна небес, а под ними застыли сказочные мохнато-зелёные горы. И времени будто не существует.

Во все стороны разбегаются горные тропинки, скользко раскисающие от бурного летнего дождя. Большие валуны раскрашены лишайниками; на полянках живописно разлеглись коряги. Пока Нанауацин и Мецтли идут, они полными ароматными горстями набирают землянику, ежевику, малину. Натыкаются на симпатичную семью упитанных боровиков.

Они совсем одни в волшебном лесу.

– Давай заберёмся повыше! – просит женщина.

– Давай вон туда, – показывает рукой мужчина.

Горная тропка, вьющаяся из ущелья к поющему водопаду, бежит то мягко, как привычная лесная тропинка, то узко, по кромке обрыва, где камни и корни сплетены в единое целое и где растут эдельвейсы. В разноцветных башенках из голого дикого камня гнездятся острохвостые ласточки.

Весёлый звук воды, падающей с большой высоты, становится всё сильнее, пока в барабанных перепонках не остаётся только этот ласковый грохот. Он как гремящий гигантский ветер, пойманный в спичечный коробок.

Тропка резко обрывается. Мужчина и женщина стоят у прозрачно-чёрного блюдца, манящего русалочьими холодом и глубиной. А сам водопад как туманная радуга, продёрнутая сквозь солнце. Нанауацин, цепляясь уверенными руками, быстро поднимается на вершину, откуда эта радуга падает.

Он взбирается по почти вертикальной стене, а потом скрывается в какой-то пещере. Оставшаяся у водопада Мецтли болтает ногами в кажущейся бездонной ледяной воде, чувствуя щекотные скользкие касания невидимых рыбок. Из-за них купаться в водопаде совсем не хочется, хотя жарко и неодолимо манит окунуться. Муж прав: она всё-таки невероятная трусиха.

Вернувшийся Нанауацин со смехом бросает на колени Мецтли бархатистые белые звёздочки цветов (пахнущих беспомощной свежестью) и пригоршню искристо-льдистого снега.

Мужчина помогает женщине спуститься вниз – где дышит и шумит на разные голоса молочно-голубая река. Говорливая быстрина несёт лодочку с Нанауацином и Мецтли мимо мягких берегов и изумрудно-сиреневых слоистых скал. Сосновые леса густой толстой шкурой покрывают складчатые горы, похожие на застывшие лесистые цунами и на спящих динозавров.

Стада оленей, косуль, маралов неторопливо ощипывают берега. В радужно-изумрудной пойме вышагивают чёрные аисты; над рекою висят сапсаны. Бобры строят плотины. Медведицы выгуливают медвежат. Суетливо снуют бурундуки и белки.

– Я хочу их покормить! – весело требует Мецтли.

Нанауацин вытаскивает лодку на цветущую золотом поляну. Только в захваченной из дома корзинке почти ничего нет. От обеда у водопада остались лишь ячменные булочки да две копчёные рыбёшки (Нанауацин это точно знает). Но Мецтли шебуршит внутри уверенной ладошкой и выуживает большую сочно-оранжевую морковку.

Малыш-косулёнок тянется за угощением нежно-замшевыми губами. Фыркают лоси, кланяясь шишковатыми плюшевыми головами, коронованными высокими золотыми рогами. Белоснежный лебедь-крикун нетерпеливо переступает чёрно-перепончатыми лапами.

Улыбчивые волчата тоже жмутся к дающей руке. Еноты, лисы, орлы и куропатки, рогатые олени и даже молчаливые рыбы, обитавшие в воде, – все уплетают печеньки, яблоки, домашние пирожки и котлеты, которые Мецтли безостановочно вынимает из корзинки.

 

– Я хочу попрощаться со своим садом, только ты не подслушивай, – просит уставшая от солнца и счастья Мецтли (за прошедший день она словно постарела на несколько миллионов лет).

Нанауацин деликатно кивает, и фигурка жены грустно растворяется в кудрявых влажных зарослях цветущих рододендронов. Окутанная рассеянным мягким светом – как алмазно-газовой дождевой вуалью – она торопится к затянутому сине-зелёными кувшинками пруду. Тот окружён тишиной – даже ивы застыли.

На фиолетовом от глициний мосту Мецтли останавливается. Наклоняется. Что-то горячо шепчет. Резко разворачивается (так что вспениваются вокруг ног бело-лиловые кружевные волны платья). И бежит в дом.

Мужчина задерживается в саду. Он обходит каждое деревце и каждый куст: успокаивающе похлопывает, приобнимает, – и выключает. Как больше не нужные лампы. При этом Нанауацин бормочет нечто странное: «…да не будет же впредь от тебя плодов».

23:50.

Нанауацин и Мецтли бережно обнимаются в темноте.

– Это должно произойти сегодня? – снова спрашивает женщина.

– Да.

– Разве нам что-нибудь угрожает?

– Нет, наш мир может существовать ещё миллиарды лет – и мы вместе с ним.

– Тогда почему мы это делаем?

– Сама знаешь, глупенькая: чтобы Вселенная переродилась, и мёртвый космос закипел новой жизнью. Это наш долг.

– Но почему именно сегодня? Может, завтра? Или лучше через миллион лет!

– Ну что ты говоришь? Ведь все так решили – и ты тоже. Уже всё готово. А было непросто. Мы столько времени придумывали, как уничтожить наш неуничтожимый мир!

Мужчина и женщина молчат. Только крепче обнимают друг друга.

23:55.

Женщина взволнованно выдыхает:

– Я всё понимаю, но мне почему-то очень страшно!

Мужчина ласково ерошит любимые рыжие кудряшки.

23:58.

Женщина говорит:

– И всё-таки ужасно грустно, что от нас ничего не останется.

– Зато появятся другие – они станут жить. И любить, – отвечает мужчина.

– Но не будут помнить о нас.

00:00.

Женщина нежно улыбается:

– Спасибо за сегодняшний день…

00:01.

И живой золотой мир взрывается.

 

Кипящая жизнью капля мира – единственная в пустоте – вспыхивает дождинкой на солнце. Теотиукан бесследно испаряется – и ничего не происходит.

Просто пустота становится синей – и белой. И чёрной – как ночная темнота за зажмуренными глазами. А ещё она мылко переливается колышущимся радужным пузырём. И перекатывается ультрафиолетовыми волнами.

Эх, жаль, что никого нет! Чтобы ощутить, какая она ледяная. И услышать, как она звенит (словно крохотные хрустальные колокольчики на ножном браслете Мецтли… Ах да, Мецтли же испарилась вместе с Нанауацином и Теотиуканом!)

Из бело-лилового ничего летит, собираясь и сжимаясь, материя. И всё опять начинается.

Появляется время. Возникает пространство. И оглушительно разворачивается, увеличиваясь в размерах и унося друг от друга гигантские непостижимые области новорожденной Вселенной.

Она грохочет, ревёт, пылает. Она всё ещё непереносимо, немыслимо горячая. Кварки и глюоны перемешиваются в густом первичном бульоне (кипящем триллионноградусным жаром). Это длится всего несколько миллисекунд, – и разлетающаяся Вселенная начинает остывать.

Через сотни тысяч лет становится достаточно прохладно для рождения первых атомов. Ещё миллионы лет Вселенная заполнена только клубящимися облаками водорода, гелия и тёмного реликтового излучения. Те всё гуще и плотнее; наконец они скручиваются в плазменные шары, которые превращаются в первые звёзды.

Проходит миллиард лет. Новые (маленькие) галактики сливаются в галактики побольше – и их центры проваливаются чёрными дырами. Ещё несколько миллиардов лет переливающиеся межзвёздные облака медленно превращаются в галактические скопления; длинно тянущиеся нити газа и пыли сплетаются в фантастическую космическую сеть; от гигантского молекулярного облака отделяется незначительная часть – и становится Солнцем. Вокруг него вращается протопланетный диск, из которого рождаются планеты, спутники, астероиды.

Наконец, в третьем от Солнца мире – синем, зелёном и золотом, как водный сад Мецтли, – около четырёх миллиардов лет назад появляются живые клетки-микробы. Потом стегозавры. Потом люди – пытающиеся понять, как же всё началось.

 

Искрясь невесомой пылью, в воздухе висит моросящий дождь. Он пошёл ещё ночью и до утра обернул весь мир нежно-переливающимся разноцветным туманом. Блестящее зеркало мелководного озера отражает одни облака. На влажной земле перекатываются мягкие волны травы и крепко стоят розоватые ноги громадин-секвой.

Под одной из секвой – где сухо – сидят дети. Совсем малыши и побольше. Среди них – маленькая девочка. Её можно назвать красивой. Волосы у неё заплетены в длинную чёрную косу; ноги босые. Смугло-золотое худенькое тельце наряжено в невиданное белое платье в мелкий цветочек.

Девочка прижимает к себе смешную куклу из цветных лоскутков: две руки, две ноги, лиловое платьице, волосы из красных ниток (куклу ей подарила пожилая монашка в христианской миссии). От сознания собственной значимости (кукла! платье!) девочка разрумянилась.

Она оглядывается на сморщенное дождём озеро, затянутое сине-зелёными кувшинками. Возле чимпаны покачивается каноэ – там девочкины мама и отец. Они ухаживают за растущими в плавучем саду овощами и ловят рыбу.

Присматривающая за детьми старуха неторопливо раскуривает трубку. Взрослые мальчики важничают, пересказывая услышанные в миссии чудеса – как христианский бог успокоил бурю и ходил по воде, как он всех накормил пятью хлебами и двумя рыбинами и как сказал дереву-смоковнице, чтобы то засохло.

– Тсс! – вдруг сердито цыкает старуха.

И продолжает сказку:

– Живущие в Теотиукане боги должны были решить, кто из них прыгнет в огонь, чтобы стать новым Солнцем. Будущая Луна – Мецтли – несколько раз вставала у костра, но испуганно отступала от сильного жара. Первым в огонь прыгнул Нанауацин – и превратился в Солнце. А уж за ним прыгнули все остальные.

– И Мецтли? – тихо спрашивает маленькая Мецтли (с рыжей куклой в руках).

– Она ведь стала Луной, – подтверждает старуха.

Девочка улыбается. Вываживаемые отцом серебряные рыбины взмывают вверх, хлюпают и извиваются, пытаясь уйти в глубину; вокруг мерцает искрящаяся взвесь дождя; мама выбирает овощи к ужину; неторопливо двигается время. Мир за надёжными переплетёнными ветками секвойи наполнен тёплой сыростью и тишиной падающей и отражающей воды.